Я знала, что я несчастный ребенок. Сколько раз слышала это от моей матери! Я была девятым ребенком в семье. Девятой девочкой! В те времена в узбекских семьях встречали рождение девочки жестокими словами: «Чем родить тебя, лучше родить камень, он пригодился бы при постройки стены».

Моя мать вошла в дом отца, Мухамеда Насыра, второй женой.

По закону вторая жена, вошедшая в дом при жизни первой, имела половинные права. При рождении ребенка от второй жены не устраивали пышного тоя, как при рождении первенца от старшей жены. У моей матери не было ни одного мальчика. Ожидая меня, мать молилась аллаху, просила у него сына, плакала, боялась… Родилась я, девочка. Отец даже не посмотрел на меня. Он ругал мать. Порывался избить ее, больную и изнеможенную, готовую умереть от страха.

Но я не чувствовала себя несчастной. Я была очень веселой. Любила мать, своих двух сестер – Ходжар и Айшу (остальные мои сестры умерли), любила наш дом, сад, горы, у подножия которых раскинулся наш кишлак Таглык, любила быстрый арык, к которому мы бегали с медными кувшинами за водой.

Обычно пела мать простые, задушевные народные песни. Она знала бесчисленное количество метких, острых народных пословиц, создавала их сама, и народ прозвал ее «Аллома», что значит «умный человек, просвещенный». Но Хасиятхон никогда не училась, она была неграмотна, как и все женщины нашего кишлака.

Мулла, муж Ходжар, закончив свои дела в Коканде, приехал за нею. Ходжар заторопилась. По тому, как побледнело ее лицо, как дрожали ее пальцы, когда она надевала паранджу, было видно, что она очень боялась своего мужа. Мы с Айшой слышали, как на прощание мать тихо сказала ей:

– Не давай бить себя в живот. Береги ребенка.

Зимой Ходжар стала матерью. Она долго болела, но мою мать к ней мулла не пустил. Мать работала так много, что я не знала, когда она отдыхает. Она пряла, изготовляла маты, добывая нам на жизнь и на выплату за дом и сад. Каждый день приходил Хайдар и напоминал о долге, намекал об Айше. Но, видно, не суждено было нам жить в отцовском доме…

Глухо доносились до нашего кишлака отголоски великих мировых событий. Постепенно волнующих вестей становилось все больше. По тому, как соседки перешептывались с матерью, я чувствовала, что случилось что-то удивительное,

Мне было пять лет. Что я могла тогда понять? Да и мать моя понимала очень немного. А в кишлак прилетали все новые и новые слухи, непонятные слова… Революция… Большевики… Война… Люди, не умея разобраться в происходящем, шли к мулле; тот заставлял молиться и проклинать большевиков. Мулла говорил, что большевики — это «неверные», они восстали против аллаха. Их ждет страшная расплата. За веру должен встать народ. Появилось и новое слово – «басмачи». Мулла говорил, что басмачи – защитники веры, они друзья народа. Но скоро узнали мы правду.

В тот вечер я узнала от Яшена печальную историю его родной сестры Султанхан. Еще совсем девочкой ее продали за калым богатому человеку. Жизнь ее ограничилась стенами ичкари, даже к родне ее не пускали. Лишь раз в год муж провожал ее, закутанную в паранджу, к родным, провожал вечером, чтобы никто не увидел ее. Это была единственная ее радость. И снова целый год она сидела запертая в четырех стенах, ожидая, когда придет единственный ее праздник. Яшен очень жалел свою сестру, он негодовал на старые обычаи и законы, порабощающие женщин. Я рассказала ему историю Ходжар, так похожую на историю его сестры, и мы еще раз поклялись друг другу все свои силы отдать борьбе за раскрепощение женщин.

У Ходжар была подружка, дочь нашего соседа. Говорили, что она самая красивая во всей округе. Я смутно помню ее. После ухода Ходжар она иногда забегала к нам. Веселая, быстрая, она звонко смеялась, играла с Айшой, баловалась со мной и Расул-джаном. Мать очень любила ее. Когда она особенно тосковала по Ходжар, она шла в дом ее подружки. И вдруг девочка пропала. Пропала после того, как двое неизвестных мужчин, гостивших два дня у муллы, покинули наш кишлак. Прошел слух, что это были басмачи.

Обезумевший отец пропавшей девочки бросился к мулле. Народ волновался, столпился у дома муллы, ждал. Но вот вышел несчастный отец – вид у него был смущенный и растерянный. За ним шел важный и гордый мулла. Так же как отцу пропавшей, он рассказал собравшейся толпе, что девочку унесли ангелы, унесли на небо…

Народ замолк. Только кто-то нерешительно спросил:

– Почему же святые выбрали именно ее?
Мулла, поддерживая свой тучный живот руками, ответил:

– У нее была ангельская красота и чистая душа. Отец ее должен гордиться.

Но опять раздался чей-то голос:
–Девочка пропала, ее надо искать!
– Велик аллах, пусть ищут, – невозмутимо ответил мулла и спокойно ушел к себе в дом.

Народ постоял, потоптался и разошелся. Что скажешь? Аллах велик…

В комнате, куда мы вошли, за большим столом сидели две женщины. Они приветливо взглянули на нас. Одна из них, молодая и красивая, улыбнулась Расулджану, которого мать от волнения так сильно прижала к себе, что он закряхтел, и спросила:
– Что тебя, сестра, привело сюда? Садись и рассказывай.

Это и была Турахон-ое. Та, что постарше, была известная активистка Таджихон Шадиева. Мать начала рассказывать о своей горькой жизни. Женщины слушали ее внимательно, не перебивая, но когда мать сбивчиво, волнуясь, стала повторять все сначала, Турахон-ое ласково остановила ее:

– Ты не волнуйся, сестра. Мы поможем тебе. Советская власть открыла детские дома для сирот и для таких детей, как твои. Советская власть не оставит тебя, она даст приют твоим детям, она даст работу тебе. Твои дети будут учиться. Понимаешь?
– И девочки? – нерешительно спросила мать.
– И девочки и мальчики. Ты должна запомнить на всю жизнь: теперь у нас и женщины и мужчины имеют одинаковые права, все теперь равны.

И мужчины согласны? – удивилась мать.
– Это закон. И согласны или не согласны мужчины, они должны подчиняться.
– А если они не захотят?
– Советская власть разъясняет им законы, воспитывает их, но тех, кто продолжает бить своих жен и продавать за калым своих детей, тех судят и наказывают.
– Тогда всех мужчин придется судить и наказывать, – сказала мать, – ни один из них не захочет быть равным с женщиной.

Турахон-ое весело рассмеялась, она ласково, как с ребенком, говорила с матерью, объясняя ей много нового, совершенно незнакомого. Она подробно рассказала матери о детском доме, сильно удивив ее тем, что нас, ее детей, будут содержать и учить бесплатно. За все будет платить советская власть…И вот с бумажкой в руках Шадиева и мать ведут нас в детский дом. Мы все боимся, конечно.

Мать утешает нас. Если нам будет плохо, она заберет нас из детского дома. Ей обещали работу; может быть, она найдет работу и для Айши, и мы снова будем жить все вместе. Я горько плачу и держусь за платье матери. Я не хочу в детский дом, не хочу расставаться с матерью. Плачет и Айша. Один Расулджан с интересом рассматривает незнакомые улицы, дома, встречающихся людей. Он смеется, он ничего не понимает…

Вот и детский дом. Нерешительно, робко, со страхом переступаем мы его порог.
Прощай, старая жизнь, прощай навсегда!..

В первый раз в жизни на меня надели новое белье и платье. Одежда была из грубого и дешевого материала, но раньше я всегда ходила в старых, заплатанных, вылинявших платьях, я ни разу еще в своей жизни не надевала ничего нового, ни разу в жизни, а тут вдруг… Я была счастлива и горда.
Нас сытно накормили.
Но ночь оказалась для меня тяжелой. Дети спали на кроватях. До сих пор я не только не лежала на кровати, но никогда ее и не видела: мы всегда спали на полу. И сейчас я ужасно боялась свалиться.

Воспитателями и педагогами в нашем детском доме были женщины-татарки. Грамотных узбечек в Туркестане тогда было очень мало. Первым нашим педагогом узбечкой была Масумахон. Я хорошо помню ее. Высокая и стройная, как юное деревце, с ласковым лицом, с большими, блестящими, всегда живыми глазами, она была очень красива. Мягкая, женственная, она всех притягивала к себе. В детском доме ее любили.

В 1924 году в Москве при Узбекском доме просвещения была организована трехгодичная узбекская театральная студия. В эту студию из Узбекистана послали 24 человека, среди которых были и наиболее талантливые участники театральной самодеятельности, и молодые актеры.

…К нам приехала Ходжар. Она сбросила свою паранджу, крепко прижалась к матери и заплакала. Мать что-то тихо ей говорила, даже раза два засмеялась. Мы переглянулись с Айшой. С тех пор как ушла от нас Ходжар, мы ни разу не слышали смеха матери. А сейчас, быстрая, улыбающаяся, разостлала она дастархан, достала откуда-то горсточку сладостей, принесла только что вскипевший кумган и налила Ходжар в самую лучшую нашу пиалу чай.

Ходжар была все такой же хрупкой, только ее глаза стали еще больше, под ними появились черные круги, лицо стало прозрачным, и румянец с него исчез. После чая мы все пошли в сад, Ходжар повеселела. Она стала совсем как прежде. Легко подбежала к нашему любимому урюковому дереву, обняла его ствол и вдруг запела. Голос ее дрожал, но в нем появилась новая сила и глубина.
Ах, как хорошо она пела!

Ходжар сорвала тоненькую урюковую веточку с бледно-розовыми цветами и пристроила в своих густых волосах. От этой маленькой веточки лицо ее казалось еще бледнее и прозрачнее, а черные глаза— темнее и глубже.

— Знаешь, мама, со всем я смирилась бы, если бы отпускали меня к речке или в горы, — сказала Ходжар, — совсем бы ненадолго… Ах, мама, как бы мне хотелось убежать в горы! Я бы забралась на самую-самую высокую, легла бы на нее и умерла навсегда… Отчего, мама, вечерами горы такие синие? Говорят, оттого, что там живет шайтан . Разве могла бы я любить горы, если бы он там жил? Там ведь нет, мама, шайтана?

Она ждала ответа так, будто бы от этого зависела ее судьба.
— Нет там, доченька, шайтана,—уверенно сказала мать.

Ходжар засмеялась. Ее смех, как нежное журча¬ние ручья, еще долго слышался нам.

Халима Насырова, знаменитая оперная певица, 1912 года рождения, народная артистка СССР. Из архива Натальи Пеньтюховой (Москва), книга “Солнце над Востоком”, М. 1965 г.

Источник: Судьбы и время. Прошлое Узбекистана в устных рассказах женщин – свидетелей и современниц событий
Марфуа Тохтаходжаева
Доно Абдураззакова
Алмаз Кадырова

Поделиться:
Вам будет интересно!